venceslav kryzh (venceslav) wrote,
venceslav kryzh
venceslav

Categories:

История Перловки.

Памяти моей бабушки
Марии Николаевны Смирновой
посвящаю

“Всякий раз, когда я побываю снова
в этих местах, в глубине моей души
просыпаются какие - то чувства, которые
делают мне эти места милее всех прочих”.

Марк Туллий Цицерон.

Когда человек стареет, то понемногу отдаляется он от действительной жизни с ее суетой, хлопотами, мелочами и прочим, что занимало дни юности, полной сил и стремлений. Все более живет он воспоминаниями, все более в прошлое погружает он сознание свое, черпая в нем радость и успокоение. Правда, они неотделимы уже от некоторой печали, полны какой-то неясной тоской по ушедшему невозвратному, но тот, кому известно это чувство, не захочет расстаться с ним ни на каких условиях, ведь отказаться от своего прошлого значило бы отказаться от своего я, то есть “потерять душу свою”, как глубоко сказано в Писании, и как “я” всегда со мною, так и прошлое всегда “здесь”, ибо, как сказал блаженный Августин,“куда же ему деваться”.
В молодости живем мы не ведая, что творим, - легко, беспечно, но позже, когда в душе вырисовываются формы и образы, начала которых были заложены в детстве и юности, все приобретает иной смысл, иное значение, иные глубины, верно так архитектор, достигнув мысленного видения своего детища, останавливается пораженный и, замерев, смотрит на то, что совершается в душе от него независимо и как бы само по себе.
Вот так задумал я написать историю Перловки, ведь история эта есть мое воспоминание, то есть не то, что я прочел, либо изучил, а потом описал в основательном труде, совсем нет, я видел все это и чувствовал, я смотрел и переживал, я жил ее жизнью и Перловка частично жила во мне. Я свыкся с красотой этих уголков и мест, я свыкся с беспорядком, запущенностью и убогостью, которые всегда сопровождали существование Перловки. Я как бы застыл вместе с ними, стал их неотъемлемой частью, их жизнь есть моя жизнь, и их увядание есть нечто иное, как приближение конца моего земного странствия. Вот так задумал я написать историю Перловки, дабы сохранить память о ней в сознании других насколько это возможно и под силу моим способностям.

Существование Перловки насчитывает очень немного лет, возникшая на рубеже двух столетий, под гром революции и гражданской войны, Перловка уже сейчас почти не существует, исчезает на глазах, поглощаемая медленно, но неуклонно надвигающим - ся большим городом. Весьма возможно, что ее существование вполне уместится в памяти двух - трех поколений, а затем все умрет, канет в Лету, исчезнут сады и ветхие дачи, медленно умрут старые сосны, сдавленные громадами вновь построенных домов, и останется одно название, которое уже никто не будет понимать; и почему так не скажут уже и не вспомнят, и “нет памяти о прошлом и о том, что будет не останется памяти”.
Удивительно то обстоятельство, что о начале Перловки никто толком не знает, для многих истоки ее бытия есть вещь невозможно древняя, почти доисторическая, хотя это совсем не так, и еще живы некоторые ровесники Перловки. В этом есть нечто поразительное, никто не знает и не хочет знать. Однако устное предание донесло до немногих смутные слухи, почти легенду о том, что когда - то давно два купца Перлов и Джамгаров, соревнуясь друг с другом в славе и богатстве, построили несколько дач неподалеку от Москвы. “Неподалеку от Москвы” есть понятие нового времени, сообразно же старым понятиям это была страшная даль, куда трудно было дойти и трудно доехать. Дремучие леса Лосиного острова, скрывающие в своих чащах истоки реки Яузы, были когда - то местом царской охоты, а при Екатерине в самой глубине лесов была построена водокачка, питающая водой Москву. Но члены царской фамилии не слишком злоупотребляли жестокой забавой, видимо предпочитая иные, менее энергичные развлечения, а здание водокачки, издали напоминавшее заброшенный дворец, совершенно скрывало утилитарное назначение романтического сооружения. Таким образом, нетронутый уголок Божьего мира оставался в неприкосновенности до того момента, когда было подано прошение на высочайшее имя, в котором скромно отмечались собственные заслуги перед царем и отечеством, что по мнению просителей давало возможность увековечить свое имя в названии новых мест. Многим подобное тщеславие, быть может покажется мелочным и суетным, но я думаю, что каждый стремится к вечности сообразно своим способностям и талантам, кои Господь неравномерно распределил среди людей, и что проявление этого чувства есть вещь весьма достойная всякого уважения.
Перловка расположена на северо - восток от Москвы, верстах в 15 от нее. Она разделена на две части железной дорогой, но тем не менее это одно целое, единое. Все началось с нескольких дач, огромных, великолепных, добротно построенных под огромными соснами, которые скрывали их в таинственном полумраке. Воздух был напитан запахом смол и сумраком, а землю скрывал густой слой опавших иголок.
С востока Перловка граничила с Тайнинкой, сливаясь с ней исподволь незаметно, таким образом, что нельзя было понять, где кончается Перловка и начинается Тайнинка. Позже границей стал считаться зимний дом Перлова, и все, что находилось до него стало Перловкой, а все, что после - Тайнинкой. По всей видимости, Перловка была жизнеспособнее Тайнинки, моложе, сильнее, но Тайнинка была заметным местом в мозаике русской истории, и за ней стоял неуничтожимый авторитет прошлого. Село Тайнинское было когда-то царским селом, лежавшим почти в центре древней Московской области, где всегда кипела жизнь торговых людей. Оно принадлежало когда-то князю Владимиру Андреевичу Серпуховскому, который отказал его княгине Елене Ольгердовне по духовной. В 1552 году Иоанн Грозный по пути в Троицкий монастырь останавливался в селе Тайнинском. Здесь же стояла “Содомова палата”, где веселился Малюта Скуратов - Бельский с опричниками, был Тайный приказ и церковь, сначала деревянная, а потом каменная. Опричники искали государеву измену, а священники отпевали умерших, ибо душу спасти - вот главное, а все остальное - так, материя. Говорили, что из Кремля вел тайный подземный ход прямо в церковь, говорили также, что в смутное время в этот ход были снесены сокровища русских царей. И я, будучи мальчиком, видел уходящий куда-то провал, выложенный кирпичом, по которому свободно могла проехать телега. В темном склепе светились гнилушки, хлюпала под ногами грязь, вода капала с потолка, и скрип палачевой телеги стоял всюду. Но были ли то действительно остатки подземного хода или же это был просто разрушенный временем водопровод, построенный Екатериной, никто уже не знал.
Тайны ужасного места превратились в село Тайнинское, которое, расширившись, превратилось в дачное место Тайнинку, и тихо, незаметно, исподволь, Тайнинка отошла от села Тайнинского, словно стараясь отделиться, бежать от страшного прошлого и, с течением времени, утратить мистический ужас проклятого названия.
С запада естественной границей Перловки была речка Ичка, которая, образуя Джамгаровский пруд вместе с изрядным болотом, терялась в чужих владениях богача Джамгарова. Любопытный путник, желая исследовать и разведать эти места, наталкивался на просторы, один вид которых иссушал навсегда всякое любопытство. Взгляд охватывал унылую пустошь. Узкая лента извилистой речки Стромынки пересекала ее, теряясь где - то вдали. Но куда стремила она неторопливое течение свое, и где начиналось оно, никто в Перловке не знал, и вопрошавшему указывали куда-то в пространство, ибо местным жителям подобные вопросы представлялись слишком метафизичными. Берега речушки заросли камышом, были топки, илисты, и казалось, что все это существовало издавна, и что, выявив настоящий лик свой, речка замерла в своем движении, не увеличиваясь весной, не пересыхая летом, но постоянно существуя в своем нынешнем состоянии.
Виднелись редкие деревья с чахлой листвой и сухими ветвями, изнемогающие под бременем вороньего племени. Виднелись огороды с ветхими заборами из досок, веток, какого-то мусора и прочего хлама, в которых иногда торчало пугало совершенно не пугавшее никого из пернатых, и когда ветер трепал его ветхие лохмотья, казалось, что кто - то бежит по полю, размахивая руками, но почему то всегда остается на месте, как в кошмарном сне, который происходит не с нами, а с кем – то другим.
Иногда огородники, не вынося наглости ворон, прятались где-то за изгородью, а затем, неожиданно выскакивали, громкими криками нарушая покой птиц, которые, из боязни быть схваченными живьем, то лениво перелетали с места на место, то вдруг, сорвавшись стаей, носились в небе, диким карканьем нарушая первородную тишину. А вдали виднелась церковь, когда - то красная, а ныне белая, немой свидетель вершившихся ужасов и торжеств, возвышая над всем свои главы с покосившимися крестами. Мрачно глядели вокруг провалы пустых окон, бесстрастно, неподвижно, самоуглубленно, как слепец, весь погруженный в себя, в свою тайну, глядело угрюмое здание. И лишь изредка сильным порывам ветра удавалось исторгнуть тоскливый звон из надтреснутог колокола, уныло пронизывающий серую пелену, окутывающую печальную пустыню.
Но мало кому приходило на ум, что некогда кипела здесь бурная жизнь, богатая, пышная, разнообразная, и унылые видения настоящего были ничем иным, как созерцанием умершего естественной смертью существа. А между тем когда - то инок Юрий в селе Тайнинском встречал Ивана Грозного, возвращавшегося из Казанского похода. Здесь служил Грозный обедню и ночевал в своем дворце. В 1574 году представляли здесь царю ханского посла Ян - Балбыя. Сюда привез Шуйский инокиню - царицу Марфу, Лжедмитрий встретил ее и при всеобщем ликовании признала она самозванца своим сыном. Тишайший Алексей Михайлович любил ездить сюда на соколиную охоту, как и его внучка Елизавета.
Бойко шла торговля, весело журчала вода, вращая жернова многочисленных мельниц. Пышно, торжественно совершались царские выходы. Во время шествия свита разделялась рядами, люди меньших чинов шли впереди, по старшинству, по два или по три человека в ряд, а бояре, окольничьи, думные и ближние люди следовали за государем. “А на государе было платия: ферезия, сукно, скорлат червчет, испод соболий, бархат голубой гладкий, тесьма алмазная, тафта белая и другое”, - сообщает летописец, - да и стоит ли перечислять все это великолепие, алмазы, жемчуга, кисти с золотом, пояса с серебром, соколиные охоты и приемы, развлечения и утехи. Все это исчезло, ушло, умерло, и не в силу каких – нибудь исторических действий и обстоятельств, а естественно, само по себе, истощив силы и время своего бытия. Все реже посещали государи свою вотчину, все более ветшали постройки, оставленные без присмотра, пришла в запустение церковь. В 1818 году сгорел дворец, построенный еще Елизаветой Петровной, пришли в негодность мосты и мельницы, бурьян и трава скрыли прошлое, превратив все в дикую пустыню. “Везде трава в пояс, - пишет Карамзин, один из последних посетителей царской вотчины, - крапива и полынь растут на свободе. Сонные воды Яузы оделись тиною. Мосты сгнили так, что я с великим трудом мог через один из них перебраться”. Жизнь ушла из этих мест, оставив после себя ветхие останки былого величия.
С оглушительным шумом и скрежетом, задыхаясь паром и пронзительно свистя, медленно ползли паровозы, волоча за собой цепь грязных вагонов, нагоняя страх и трепет на местных ребятишек. Когда-то вдоль железнодорожного полотна тянулись аллеи из лип и елей, отгораживая Перловку от прозы и обыденности реальной жизни. В революцию ели совсем погибли, а липы изрядно поредели: из - за нехватки дров поезда ходили редко, часто останавливались, испуская последнее дыхание, как огромные умирающие чудовища. Тогда толпы пассажиров, вооруженные топорами и пилами, гурьбой высыпали из вагонов, деятельно утверждая приоритет материальных интересов над красотой природы.
Но в наше время новое поколение молодых деревьев, снова посаженных чьей - то неизвестной рукой, разрослось, окрепло, размножилось, и весьма возможно, что со временем они вырастут в огромные деревья, которые заслонят от взоров будущих поколений неказистость и некрасивость пышных плодов технического прогресса. Зимняя дача Перлова, откуда началась Перловка, была неуклюжа, тяжеловесна, приземиста, и стояла как-то неправильно, наискось, словно вдруг застыла посреди какого-то нелепого движения. Южные окна дома созерцали небольшую деревянную церковь, построенную одновременно с ним, а между домом и церковью под огромными соснами своими кронами застилавшими солнце, время и грех прародителей взрастили кладбище.
Недостоверное предание, весьма возможно, чрезмерно наполненное фантазиями местных жителей, донесло до нас облик Перлова. Подобно Господу, который, создав мир, редко обнаруживает в нем свое присутствие, Перлов нечасто посещал свое детище, но многие помнили его высокую, тяжелую фигуру в шубе подбитой куницей и всегда распахнутой. Он медленно шел среди могил к церкви, грузно опираясь на тяжелую трость. У калитки церковной ограды Перлов останавливался и, зажав трость под мышкой, некоторое время стоял неподвижно, что - то беззвучно шевеля губами, а затем, сняв шапку и перекрестясь, неторопливо входил в церковь.
Долгое время службу совершал изредка приезжавший священник, но потом добрый батюшка Алексей, боявшийся более всего на свете Господа Бога и свою супругу, навсегда поселился в Перловке, хотя и служить ему иногда приходилось в пустом храме вместе с дьячком исполнявшим в миру обязанности сторожа. Тишина храма нарушалась молитвами, диакон пел, священник ему подпевал, а свет свечей ложился на серебряные ризы, тускло мерцал, колеблясь временами, и казалось, что сумрачные лики святых оживают, становятся теплее, ласковее, сходя из своих небесных высот сюда, вниз, в маленькую незаметную церковку, сообщая при этом всему отблеск вечности и покоя, который, распространяясь вокруг, всюду наполнял мир своим незримым присутствием.
Летняя дача Перлова, построенная на другой стороне дороги, являло собой странное сооружение, носившее характер какого - то отчуждения от всего. Взгляд всегда останавливался на ней, безнадежно пытаясь проникнуть в тайну, которой может быть никогда и не было. Две колоны в дорическом стиле украшали фасад дома, и казалось, что на этом месте, когда - то давно стоял храм, разрушенный временем, которое пощадило только колоны портика, без следа уничтожив все остальное, а уж затем, много позже, к ним была пристроена дача, так что колоны, хотя и выделялись среди всего сооружения, но не были совершенно чужды ему. Странные эллиптические окна казались глазницами, из которых прошлое сумрачно смотрело на огромные голые стволы сосен, вершины которых терялись где - то в вышине, образуя как бы купол над неким сказочным миром. Когда - то сад был убежищем мраморных наяд и дриад, благородные античные формы которых силой своей красоты, хотя и проникли в далекую Гиперборею, но все же пали под ударами варваров, оставив лишь полуразрушенные цоколи с бесформенными останками мрамора, травы оплели их, как бы пытаясь скрыть от посторонних глаз былое великолепие, травы оплели остатки фонтана, в котором некогда бронзовый тритон стремил ввысь воды свои, безнадежно пытаясь достичь вершины дерев. Иногда ветер, как дикий разбойник, врывался под своды сосен, шуршал листвой, гоня золотые листья берез, тоскливо завывая в кронах, шелестел в траве, слегка сгибая молодые деревца, и стекла в доме дребезжали мелодично и жалобно, словно сетуя на что - то, или шепча друг другу о былом.
Жизнь в Перловке начиналась поздней весной, приезжали дачники, привозили мебель, рояли, груды ненужных вещей. И иногда, бродя под соснами, можно было услышать Шопена, Шуберта, Шумана, словом, кого-нибудь из романтиков, которых в Перловке предпочитали всем остальным. Тогда не было еще никаких улиц, никаких названий, они появились значительно позже, обличая убогость понятий и незрелость воображения новых отцов города. Дачники жили неторопливо, изредка навещали друг друга, собирали грибы и ягоды, которые росли прямо-таки повсюду, а по воскресениям ходили в небольшой парк, находящийся рядом с железной дорогой. Играл маленький и странный оркестр: одна скрипка, виолончель, две валторны, баритон, альт и труба. Звучали вальсы Штрауса, переложенные дирижером для сего немыслимого состава, звучали мазурки и полонезы Шопена, перебиваемые протяжными минорными гудками паровозов, и в заключении, после длинной паузы, всегда играли какую-то странную и печальную мелодию, напоминающую d-moll соло флейты из “Орфея” Глюка, под которую и расходились немногочисленные посетители, незаметно исчезая в сумерках надвигающейся ночи. Был в Перловке и летний театр, построенный ее основателем, в котором, по преданию, выступали Собинов и Шаляпин, но время оставило от него только смутные воспоминания; даже то место, где он стоял достоверно ни помнит никто.
В однообразных ритмах протекала жизнь - без особых происшествий, без героических стремлений и романтических порывов, так что многим она показалась бы убогой, мелкой, растительной и, изобразив все это в мрачных красках унылых, серых, скучных, они влили бы еще одну каплю яда, пытаясь уничтожить невыразимое очарование частной жизни, какой ее создал Господь за шесть дней творения.
Зимой Перловка погружалась в сон. Снег засыпал дорожки и никто их не расчищал. Снег лежал повсюду: на деревьях, заборах, домах, превращая все в сказочно застывшее заколдованное царство. Все было недвижно, тихо, хотя изредка протяжные вздохи паровозов и унылый стук колес одушевляли белую тишину утопающего в снегу поселка, единственными обитателями которого были священник с семьей и дьякон, в миру исполнявший обязанности сторожа. Он должен был наводить страх на местных разбойников, которых в Перловке, к слову сказать, никогда не было. Позже к ним присоединился маленький будочник, живший в небольшом домике рядом со станцией; днем он провожал поезда, бесстрастно и неподвижно застыв около переезда с желтым флажком в руке, ночью же манкировал своими обязанностями, и в оконцах его домика допоздна мерцал свет, а поезда медленно ползли в темноту, предоставленные собственной участи.
Иной раз чувство долга, разбуженное стуком колес проходившего состава, побеждало привычный досуг ночных бдений, и тогда, в встревоженной тишине, один в ночи долго теплился огонь фонаря, раскачивающийся в нетвердой руке, а холодный лунный свет безучастно мерцал, отражаясь в голубых снегах.
Употребляя название поселок, мы, впрочем, сильно грешим против понятий, которые постоянно изменяются в смысловом отношении, оставаясь неизменными фонетически. Для людей того времени Перловка была дачным поселком, но мы не осмелились бы назвать таковым десяток - другой дач, раскиданных в лесу без плана и порядка. Перловка перестала быть оазисом в пустыне дремучих лесов Лосиного острова против своей воли, а точнее, против воли ее жителей, которые, в силу классовой борьбы и исторической необходимости, принуждены были задержаться на отдыхе целую вечность. Произошла банальная история: пока зрители наслаждались игрой актеров, гардероб ограбили, так что уйти домой в холод и грязь не было никакой возможности.
Без сомнения, всем управляет случай, и иногда, вдруг, вся жизнь, имеющая какие-то ритмы, связи, изменяется, рушится, заставляет нас переосмыслить все, стать другими, жить по-другому и по-другому умереть. Когда не интересовавшиеся политикой москвичи, жившие с раннего лета до поздней осени в Перловке, решили вернуться в свои зимние квартиры, то никаких квартир не оказалось, то есть они были, но жили в них другие люди. Возмущавшихся тут же успокоили, непонимающим быстро разъяснили, и все вернулись домой в Перловку, ибо это был их единственный дом и единственное место, где можно было приклонить голову.

С этого времени Перловка обрела свое настоящее лицо, достигла полноты своего развития, обнаружив все то, что таилось до времени в невидимых потенциях Божьего творения. Суета и обыденность втянули тихие дачи вместе с их обитателями в невеселую сутолоку и суматоху жизни, все смешалось, сместилось, спуталось, кости судьбы были брошены вновь, и в этом хаосе, во внутреннем неустройстве и растерянности нужно было жить, ибо все хотели жить. Наступили холода, и изящные крыши дач пробили наспех сложенные трубы печей. Они вырастали в самых неожиданных местах, оскверняя внешнюю эстетику построек своей материальной поспешностью и творя страшное неустройство внутри. Жилище получило очаг (центр дома и место культа ), вокруг которого могла собраться семья, и к которому могли вернуться блудные дети в надежде найти приют и тепло. И сейчас можно видеть эти странные обветшалые дома, сразу выделяющиеся на фоне новых построек. Они стоят, мрачные свидетели прошлого, касаясь только какого - то поверхностного слоя нынешнего бытия.
После революции поселок разросся, новые дома, выросшие как грибы после дождя, заполонили пространство и время, и Перловка была вынуждена против своей воли изменить свое лицо, приспособиться к новым историческим условиям. Новая власть сочла необходимым внести некую размеренность в анархический образ жизни перловских обывателей. Одним из первых ее деяний было устройство и наименование улиц. В этом акте, вероятно, заключалось нечто подобное сотворению мира: да будет свет, и стал свет, да будет улица, и стала улица. Но кроме всего прочего в новых деяниях обнаружился как партийный догматизм, так и совершенное отсутствие фантазии. В пользу последнего говорят существующие доныне 9 Ленинских переулков, 7 парковых улиц, 3 Колхозные, 2 Трудовые и прочее. Видимо в составе новой власти существовала некая анархическая оппозиция, которая вылилась в Бакунинскую улицу, два Бакунинских переулка, улицу Кропоткина и Клары Цеткин, как кажется, тяготевшую к анархистам. Направо от железной дороги была 1 Вокзальная улица, симметрично ей на другой стороне - 2 Вокзальная, хотя никакого вокзала в Перловке никогда не было.Венцом и шедевром творения была Канализационная аллея, позже переименованная более умеренными и гибкими правителями в Водопроводную, и хотя везде теперь висят бирки и таблички, настоящий, коренной житель Перловки никогда не скажет, где находится такая-то и такая-то улица, хотя может быть, он живет на соседней, не по какой-то экзистенциальной причине, а по незнанию.
После революции новые власти нанесли удар религии, разорив для этого кладбище и устроив в церкви жилой дом, после чего она приобрела совершенно невозможный чернокнижный вид, и стала годна разве что для службы Св. Секарию. В зимней даче Перлова разместили воинскую часть, оградив ее, дабы не разгласить военной тайны, высоченным забором, а на месте кладбища построили клуб, ибо memento mori не слишком приятное напоминание для общества, собравшегося строить новую, светлую и счастливую жизнь. Быть может, отцы города имели и тайную мысль воспитательного значения: оставить духовную пищу для непритязательных жителей на прежнем месте, изменив лишь ее содержание, чтобы ходили на круги своя повинуясь старой привычке.
Клуб был построен очень быстро, а могилы снесены и заброшены. Какие диалоги скрыло от нас прошлое, о чем говорили между собой гробокопатели? Быть может, они размышляли о бренности всего живого, о бедный Йорик, или судорожно искали золотые зубы, кто знает, память о прошлом разве шевельнет чье - то сердце, и хотя я знаю, что рядом с этой огромной сосной покоится прах моей прабабушки и ее супруга, все это не тревожит меня той конкретной болью, которая сжимает сердце при воспоминании об утрате более близких людей.
Античные формы клуба напоминали Парфенон, с некоторой существенной разницей в строительном материале: он был построен из красного кирпича. Его фасад украшал фронтон из виноградных лоз, старательно выкрашенный белой краской. Колоны портика на уровне человеческого роста были покрыты понятиями, которые, верно, обогатили бы словарь Даля, а одна надпись находилась столь высоко, что вызывала недоумение своим непонятным происхождением. А сзади клуба, мимо множества заборов и сарайчиков, вилась узкая тропинка, которая вела к Яузе. В воздухе носились стрекозы, среди камышей журчала прозрачная вода, а где-то в небе парил маленький учебный самолет и изредка доносился звук мотора, надсадно ревевшего, когда самолет круто набирал высоту. Там, с небольшого бугра, подолгу смотрел я на горизонт, где виднелся Ядреевский лес, далеко, почти призрачно, настолько таинственно и красиво, что став взрослым, никогда не хотел я пойти туда, дабы не разрушить красоты и очарованья дали, которая была и осталась недосягаемой.
Да, теперь все прошло, и какое-то непонятное чувство овладевает мной. Все более я чувствую свое единство с теми оазисами, с теми немногими уголками, где все еще осталось по прежнему, как в дни моей юности. И пока воды Леты не затопят мою память, пока новые бессмысленные постройки не вытеснят уют и беспорядочную прелесть дачного поселка, хочется задержать в сознании свое прошлое, все то, что воплотилось в боль моей мечты, в разум моей плоти. Мне кажется, что мое я разлито здесь повсюду, и ощущение божественного создания, утратившее непосредственную связь с Творцом, но сохранившее в своем бытии отпечаток Божественного перста,чувствую я везде.
Я смотрю на улочки и причудливые строения летом утопающие в зелени, а зимой скрытые снегом, ощущая при этом необычайное чувство радости и печали, а в сознании моем непроизвольно, как бы сами по себе, звучат строки древнего, неизвестного поэта: “Горы моей Родины, колыбель моего детства”.
Subscribe

  • По традиции этого ЖЖ в День Победы.

    Столетия не повернули вспять Полет валькирии в душе неукротимой, И Зигфрид продолжал свой меч ковать, На наковальне в подземельях Миме, Он вспоминал…

  • Обратил ли кто-нибудь, господа-братия!

    Что во време перенесения иконы Иверской Божьей Матери в Новодевичий монастырь, Путин первым произнес проповедь о духовных ценностях Православия, и…

  • Жизнь быстротечна......

    Бабушка и дедушка. Бабушке 17, дедушке 27. Сделано в фотографии Курбатова.

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 17 comments

  • По традиции этого ЖЖ в День Победы.

    Столетия не повернули вспять Полет валькирии в душе неукротимой, И Зигфрид продолжал свой меч ковать, На наковальне в подземельях Миме, Он вспоминал…

  • Обратил ли кто-нибудь, господа-братия!

    Что во време перенесения иконы Иверской Божьей Матери в Новодевичий монастырь, Путин первым произнес проповедь о духовных ценностях Православия, и…

  • Жизнь быстротечна......

    Бабушка и дедушка. Бабушке 17, дедушке 27. Сделано в фотографии Курбатова.